За ночь земля покрылась пушистым,

За ночь земля покрылась пушистым, мягким снежным покровом, на котором виднелись опрятные домики с вы­крашенными воротами, ставнями и деревянными крылеч­ками. Осипов встал раньше нас и о чем-то беседовал на дворе с хозяином. Одежда наша просохла и приятно слегка попахивала дымком. Сердечно поблагодарив го­степриимных хозяев, снабдивших нас после завтрака на прощанье караваем мягкого белого хлеба и двумя боль­шими «шматками» сала, мы вышли на улицу.

  • Ни пуха вам, ни пера! —растроганно напутствова­ла Прасковья Павловна и долго провожала нас взглядом, преисполненным доброты и глубокого материнского тепла.

В станице стояла настороженная тишина, чувствова­лась какая-то скованность, ожидание чего-то особенного. Мы направились к центру станицы со смутной надеждой услышать какие-нибудь обнадеживающие новости. Не хотелось думать, что это уже конец. Где-то в уголке сердца все еще теплилась искорка надежды. К тому же каждого из нас пугали своей неизвестностью горы, в ко­торых живут «страшные» ингуши и чеченцы. Мы их и в глаза не видели, но за эти дни слышали о них столько ужасов, что в них бесследно терялось все то хорошее, что рассказывали о горцах наши грозненские товарищи. Страх перед белыми толкал нас в неизведанное — в мрачные, нависшие тяжелыми громадами горы. А что ждет там каждого из нас? Неизвестность началась сразу же, как только мы вышли из станицы. Ясно было одно — если даже мы останемся живы, каждому из нас придет­ся вынести немало испытаний, самостоятельно отвечать за свои действия. Мы боязливо отгоняли все эти тягост­ные мысли, стараясь их вслух не высказывать.

Завидя нас, казачки приоткрывали сенцы и некоторое время молча, взглядами провожали нас. Чем ближе под­ходили мы к станичной площади, тем чаще стали попа­даться направлявшиеся к центру станицы большей ча­стью пожилые казаки. Лишь изредка встречались моло­дые, видимо, недавно отбывшие срочную службу или при­ехавшие в отпуск. Вот и площадь. Около станичного правления и у церкви толпились группами казаки. У многих из-под распахнутых полушубков виднелись празд­ничные черкески, на груди — медали, георгиевские кре­сты. Во дворе станичного правления, у коновязи, стояло больше десятка оседланных, лошадей.

Казаки сдержанно ответили на наши приветствия. Один из них невесело ухмыльнулся:

  • Ну, что ж, служивые, довоевались! Вот стоим и решаем, как встретить кубанских казаков и господ офи­церов. Решили с хлебом-солью. Все одно, видать, многим придется скидывать портки и своей задницей расплачи­ваться за коммунию. Ведь я правильно говорю, господа казаки?

В его словах и в том, как он говорил, чувствовалась горечь бессилия и обида за обманутые надежды. Ведь больше года прожито с новой властью. Много еще было непонятного, непривычного, подчас обидно было расста­ваться с прежней казачьей вольницей. И все-таки при но­вой власти жилось неплохо. И большевики вовсе уж не такие плохие люди. Среди них и свои станичники, кото­рые дрались с белыми под Михайловской и Ассинской. Кое-кто кивком головы подтвердил свое согласие с гово­рившим:

  • А вы что, служивые, тоже решили вместе с нами обождать, покеда к нам пожалуют высокие гости?

Этот вопрос прозвучал суровым предупреждением. Он решил все наши сомнения и страхи. Надо уходить, немедля уходить, куда глаза глядят, лишь бы скорее убраться отсюда, пока растерянность и Нерешительность

 

станичников не сменились сознанием своей вины перед добровольческим командованием и желанием хоть как- либо загладить ее. Тогда уже будет поздно. Насколько возможно, равнодушно, я ответил:

  • Да мы еще посмотрим!

Как бы бесцельно прохаживаясь, мы отошли от каза­ков и, завернув за угол, быстро зашагали к мосту через Ассу. У входа на мост стояли около десятка казаков, су­дя по всему, настроенных более воинственно, чем их ста­ничники на площади. Кое у кого в руках винтовки. Мы хотели, не останавливаясь, пройти мимо. Два пожилых казака, ие отвечая на наше приветствие, отделились на­встречу нам:

  • Вы кудай-то направляетесь? Случаем не в лесок за дровами? — с нескрываемой насмешкой спросил один из них, с винтовкой за плечом. — Отвоевались, теперь убечь хотите, а нам за вас расплачивайся? А ну, вояки, сдавай оружие!

Остальные хмуро молчали, не высказывая своего отношения к происходящему. Мы невольно пожалели, что замешкались в станице. Но требование сдать оружие по­ка не подкреплялось ни угрозой применения силы, ни активным сочувствием остальных казаков. Больше того, высокий, сухощавый казак раздраженно бросил:

  • Чиво вы от людей хотите? Они вас не трогають, не трожьте и вы их! А если б такое с вашими сынами стряслось? Што мы — звери, што ли? Идуть люди и пусть идуть. Им — бедолагам — придется еще немало горя хлебнуть. Там им ружья нужней будуть, чем нам здеся. Нам нихто не приказывал их задерживать, и нечево встревать не в свое дело. Пропустите, пусть уходють!

Эти слова не встретили осуждения со стороны осталь­ных казаков. Бородачи отошли в сторону. Дорога через мост стала свободной. Мы поблагодарили неожиданного заступника, казаков и, не оглядываясь, быстро направи-, лись по дороге, уходящей за мостом круто в гору, в лес. На опушке леса остановились перекурить. Отдохнули не­много, время было трогаться дальше. Но тут Осипов, присевший на пенек, обращаясь ко мне,, попросил по­временить, жалуясь на то, что он натер ногу и ему надо переобуться. Я остался подождать его, бросив вдогонку Гущину, что мы быстро их нагоним. Осипов переобулся, но по-прежнему сидел в раздумье. Время шло. Разрыв

между нами и ушедшими товарищами становился все больше. Теперь меня удерживало возле Осипова не толь­ко желание не оставлять товарища. Жутко было идти одному по чужому, незнакомому лесу, протянувше­муся на много верст. Ведь мои товарищи уже далеко, и вряд ли я сумею их догнать.

  • Знаешь, Саша, ^-заговорил жалким голосом Оси­пов, не отрывавший глаз от станицы.— Я все думаю — куда мы пойдем и что мы будем там делать? Ведь если мы и останемся живыми, то из Ингушетии нам уже и не­чего думать выбраться к своим. Я сегодня утром разго­варивал с Ильей Романовичем. Он тоже не советует, предлагает перебыть у него, пока вся эта горячка прой­дет. В станице все знают, что я у него жил в работниках. Он и тебя у хороших людей устроит. Потом можно будет й в Грозный пробраться, поступить куда-нибудь на завод, А там дальше видно будет. Может, вернемся в станицу, а?
  • Как ты можешь, сидя здесь, ждать лучшего буду­щего? Мы обязаны своими руками добиваться его!
  • А что из этого получится? Что если белые возьмут Москву и задушат революцию, как в 1905 году?—возра­зил Василий; .
  • Если мы все будем думать так, тогда, конечно, Де­никин может и Москву взять. Нужно не только ждать, чтобы было иначе. Без жертв такое не бывает. А то, что ты собираешься сделать,— это трусость и дезертирство!
  • Мне надоело жить, постоянно думая о том, что я могу стать этой жертвой. Мне так хочется покоя, тепла, ласки. Нет, я не пойду с вами!

После этого я не пытался больше отговаривать Осипо­ва. Вконец раздосадованный и обозленный, я решил оставить его и идти догонять товарищей. Появление при­ближавшейся к станице со стороны Ассинской большой колонны казачьей конницы, которую на окраине встреча­ли вышедшие с белым флагом нестеровские казаки, сра­зу решило все сомнения моего попутчика. Он поднялся, и мы быстро углубились в лес. Около часа шли без оста­новки, думая лишь о том, чтобы успеть уйти как можно дальше. Затем Осипов опять стал замедлять шаг, нако­нец остановился и, прислонившись к дереву, устало опу- сгил свою винтовку.

  • Давай передохнем! — стараясь казаться спокой­ным, предложил он.

 

  • Отдыхать нам некогда. Мы и так далеко отстали от ребят. А вместе, как ни говори, идти веселее, да еще когда не знаешь, куда идешь.
  • Как хочешь, а я больше не могу. — Осипов опу­стился на сваленное буреломом дерево и, вытащив ки­сет, дрожащими пальцами начал сворачивать папирос­ку.— Дальше, Саша, я не пойду! Ты не обижайся, но я вернусь в Нестеровскую. В горах нам все равно живыми не быть. Ингуши и чеченцы нас всех перебьют или вы­дадут белым. А это одно и то же. В станице я перебуду у Ильи Романыча.

г—т Да ты соображаешь, что говоришь? — пытался я убедить его. — Ведь если узнают, что ты был в грознен­ском отряде Красной Армии, тебе и твой Илья Романо­вич не поможет. Ты же знаешь, как белые расправляются с пленными красноармейцами!

—г Знаю, но дальше не пойду! Не могу! Ты пони­маешь— не могу!

Когда я посмотрел на его жалкое, измученное лицо, влажные, умоляюще смотревшие на меня глаза, я понял, что уговаривать его дальше бесполезно, и пожалел толь­ко, что не понял его до конца на опушке леса.

  • Так чего же ты мне голову морочил? Я из-за тебя отстал от товарищей, и теперь, значит, одному бродить по чужому лесу. Да ты знаешь, как это называется? —не мог сдержаться я.

Саша, я понимаю тебя. Но мне трудно было сразу решить, что делать. Когда я увидел подъезжавших к станице белоказаков, мне стало страшно попасть в лапы карателей. А чем дальше мы уходили от станицы, все больше понимал, что к ингушам не пойду. Я знаю, что там не выдержу. Ты не сердись. Но это не в моих си­лах!— Осипов говорил так беспомощно, растерянно, что мне стало просто жаль его.

*— Эх, глупый ты, Вася! Ну, как знаешь! Прощай, дай тебе бог удачи!

.— И тебе тоже. Вот, возьми, пожалуйста! — протянул он мне узелок с продуктами. — Мне он ни к чему, а те­бе пригодится!

Кончилось тем, что содержимое узелка мы поделили пополам, крепко пожали друг другу руки и разошлись, чтобы уже больше никогда не встретиться. Обернувшись, я увидел спину Осипова, шагавшего назад, в Нестеров-

 

скую. Впервые я так сильно ощутил свое полное одиноче­ство. Один! Один в незнакомом лесу, где на каждом ша­гу может быть враг. Это чувство усиливалось сознанием того, что я не знал, куда иду и что оо мной будет. До­гнать как можно быстрее своих, скорее уйти от этого гне­тущего одиночества! И я уже не шел, а бежал. Обесси­ленный, переходил на шаг, отдохнув на ходу и набрав­шись сил, снова пускался бежать, пока дорога не поте­рялась в буреломе. Тогда я пошел напрямую, без доро­ги, через поваленные деревья, заросли кустарника, кучи валежника. Спотыкался, падал, цепляясь за деревья и упираясь ногами, взбирался на кручи, съезжал в лощины и овраги. В низинах под ногами чавкала прикрытая сне­гом липкая, хватающая за сапоги грязь. Однажды, не заметив крутого оврага, чуть не сорвался вниз. Време­нами теплая бекеша давила меня своей тяжестью и хо­телось избавиться от нее, но рассудок удерживал от этого. Я уже потерял всякую надежду догнать своих и напрягал все силы, чтобы до наступления темноты вы­браться из лесу. Меня пугал мрачный своим безлюдьем лес, глухой гул раскачиваемых ветром деревьев.